Жизнь в мире невидимом т. 2

XIII. Дом в лесу

«А теперь, монсеньор, объясните мне простыми словами, что вы имели в виду, когда говорили о том, что некоторые остаются».

«Правильно, Роджер, - заметила Рут, - будь понастойчивей».

«Конечно же, друг мой, в этом нет тайны. Я имел в виду, что в некоторых сферах здесь живут люди, которые благодаря своему духовному прогрессу получили право жить в более высокой сфере».

«Тогда зачем же они остаются?»

«Потому что для этого, Роджер, могут быть веские причины. Некоторые предпочитают остаться по личным соображениям, например, из-за любви между двумя людьми. Может случиться, что два человека, между которыми существуют тесные узы, относятся к разным уровням духовного прогресса и поэтому являются обитателями разных сфер. В этом случае нередко тот, кто имеет право жить в более высокой сфере, остается с тем, кто еще недостаточно продвинулся в своем развитии, до тех пор, пока он не достигнет такого же прогресса, и тогда они оба переходят в более высокую сферу. Это один пример.

Есть и еще одна, думаю, более частая причина, когда какое-то занятие удерживает людей, поглощенных своей работой, в более низкой сфере. Наш друг Сияющее Крыло – один из них. Они работают на благо инкарнированного человечества, Роджер, и хотя проводят много времени здесь, постоянно навещают свои дома в высшей сфере, так что являются жителями обеих сфер. Они живут двойной жизнью».

«На словах звучит ужасно!» - воскликнула Рут.

«Еще бы. Тысячи людей живут двойной жизнью, если уж об этом говорить. Во время бодрствования они на земле, а во время сна – в духовном мире. Именно так происходят приятные встречи друзей и родных, Роджер. Но это уже другая история».

Мы уже прошли некоторое расстояние, добравшись до поросшей лесом местности, и вошли в красивый сосновый бор. Наконец перед нами открылась просека с симпатичным домиком, не очень высоким, но широким, словно несколько бунгало были составлены вместе, образуя единое целое. Вокруг росло множество цветов, но не было заметно ни одной попытки превратить окружавшую дом территорию в нестоящий сад. В этом местечке чувствовалась какая-то природная дикость, однако не было ни одного намека на беспорядок. Оно казалось прибежищем мира и покоя, но это не было чем-то исключительным, потому что мир и покой можно найти и в самом сердце города.

Мы с Рут много раз навещали этот дом, но для Роджера все было новым, и, учитывая это, хозяин уже ждал нас у входной двери.

«Дорогой монсеньор, Рут, - приветствовал он, - вы пришли вовремя. У меня есть кое-что для вас, по крайней мере, для Рут».

Мы представили Роджера и вкратце объяснили цель нашего визита. Наш друг и Роджер обменялись теплыми приветствиями, и нас пригласили войти.

«Называй нашего друга Петр Ильич, - прошептал я Роджеру, - и готовься к сюрпризам».

Один из них нас уже ждал. Нас провели в просторную комнату, которая служила одновременно и гостиной, и рабочим кабинетом. У широкого окна стоял большой стол, на котором громоздилась гора нотной бумаги, частично уже исписанной, в то время как другая, неиспользованная часть, еще ждала своего часа, и было очевидно, что работа идет полным ходом.

Вдоль стены стоял диван, на котором сидел еще один наш старый друг. Он встал, когда мы вошли. Его представили Роджеру как Франца-Йозефа, и он снова занял свое место.

Внимание юноши сразу привлекла приятельница Франца. На диване растянулась наша старая знакомая – пума, с которой играл Франц-Йозеф, а на подлокотнике сидел серый воробышек, усердно занятый тем, что упражнял свои легкие неутомимым щебетом.

«Вы уже встречались раньше, это сразу видно», - заметил Петр Ильич, потому что птица сразу подлетела к Роджеру и уселась на его вытянутый палец.

Мы спросили Петра, что эта парочка делает в его доме.

«Я как-то был у них дома и наблюдал за их шалостями. Внезапно у меня в голове возникла мелодия, которая в точности отражала их игру. Я подумал, что она слишком хороша, чтобы упустить эту возможность, и взял их на время у Сияющего Крыла, чтобы понаблюдать за ними на досуге у себя дома. Он был так любезен, что одолжил их мне на неопределенное время. Их представления никогда не повторяются в точности. Я полагаю, вы знаете, Роджер, что Сияющее Крыло - их Главный Опекун и Большой Друг, действующий по специальному поручению своих земных друзей, которые также являются лучшими товарищами этих проказников. Я как раз работал над этой музыкой, когда вы пришли».

«Значит, мы сильно вам помешали?» - спросила Рут.

«Ни в коем случае, милая леди, - ответил Петр.- Когда я сказал, что у меня есть кое-что для вас, я имел в виду эту пьесу. Вариант для фортепиано уже готов. Я подумал, вам захочется ее получить. Сейчас я работаю над аранжировкой для оркестра, которая, несомненно, будет очень впечатляющей. Она будет несколько отличаться от фортепианной версии – более полнозвучная, чуть больше эффектов. Роджер интересуется такими вещами?»

«Да, очень. Я сыграла ему на органе скерцо, которое вы написали для меня, и вы знаете, эта сфера – он был просто в восторге от нее, и у него было много вопросов. Это была одна из причин нашего визита, помимо нашего желания познакомить его с вами. Он не подозревает - по крайней мере, я так полагаю – кто вы, хотя монсеньор предупредил, чтобы он готовился к сюрпризам. Один из них он уже получил, увидев здесь этих животных. Я уверен, он не знает и того, кем является Франц-Йозеф».

«Ну, что же, милочка, мы несколько изменились с тех пор, как оказались здесь».

Роджер забавлялся с пумой и птичкой, не обращая внимания на нашу беседу.

Через некоторое время Рут позвала его. «Роджер, дорогой, - спросила она, - ты помнишь пьесу, которую я вам сыграла в церкви? Петр написал для меня еще одну».

Роджер присоединился к нам за столом и начал переводить внимательный взгляд с Петра Ильича на бюст, стоявший на тумбочке и изображавший мужчину средних лет с аккуратно подстриженной бородой. Петра позабавила такая явная попытка сравнения.

«Чувствуешь сходство, Роджер? – спросил Петр. – Ты совершенно прав. Так я выглядел на земле. Я держу здесь этот бюст не из тщеславия, а лишь потому, что это прекрасная работа».

Скульптура действительно была произведением искусства.

«Это сделал человек, который меня знал, - продолжил Петр. – Как ты думаешь, Роджер, я стал лучше выглядеть?»

«Господи, вы ставите меня в неловкое положение, - растерялся Роджер. – Если я скажу, что да, то это значит, было, что улучшать, а если нет, то… о Господи!»

Юноша пришел в полное замешательство, и все мы, включая Петра, дружно посмеялись над его смущением. Конечно же, Петр был сейчас в расцвете лет и так же, как Франц, внешне выглядел совсем молодым.

Роджер не мог удержаться от искушения спросить Петра, что содержалось в толстых томах, стоявших на полках, и он попросил извинения за свое любопытство. Тому, кто был незнаком с оркестровыми партитурами, манускрипты могли показаться необычными по размеру. Роджеру объяснили, что это работы нашего хозяина, и он поразился их огромному количеству.

«В этом нет ничего удивительного, друг мой, ответил Петр. – Я здесь уже довольно долго, и я не терял времени даром. Очень смешно слышать, когда на земле перед концертом по радио объявляют, что это последнее произведение такого-то и такого-то. Последнее произведение. Конечно, понятно, что имеется в виду, и все же это кажется забавным, особенно, когда смотришь на эти полки. Наверное, все уверены в том, что покинув землю, мы перестаем сочинять музыку».

Я поспешил заверить его, что это так.

«Поэтому нам и воздвигают памятники и монументы, дружище, - сказал Франц-Йозеф. Они считают, что с нами покончено. И они совершенно уверены в том, что знают, о чем мы думали, когда писали ту или иную пьесу, большую или маленькую. А если бы мы назвали им простую причину – спастись от голода – то им бы это не понравилось. Это не достаточно романтично. Ах, это жизнь! А что вы скажете, друзья мои?»

Стоит ли говорить, что мы были полностью с ним согласны!

«А теперь, Петр, - добавил Франц-Йозеф, - сыграй свою пьесу, я с удовольствием послушаю ее еще раз».

Петр подошел к большому пианино, стоявшему в углу – это был великолепный инструмент – и начал играть. Не буду пытаться совершить невозможное, описывая то, что он играл. Рассказывать о музыкальном произведении словами – бесполезное и бесплодное занятие, потому что читателю это не говорит абсолютно ни о чем. Самое большее, что можно сделать, это описать некоторые технические детали, которые тоже мало о чем говорят. Достаточно будет сказать, что музыка передавала в общих чертах игру двух животных – птицы и пумы, их забавное представление, которое мы наблюдали дома у Сияющего Крыла. Музыка то нарастала, то стихала, имитируя то, что происходило между двумя животными, их внезапные повороты и трюки. Больше этого словами передать невозможно, разве что добавить, что это было скерцо, как и можно предположить по характеру «программы».

Когда пьеса закончилась, Рут выразила свое восхищение, и все мы дружно ее поддержали, особенно Франц, который искренне отдал должное своему коллеге.

«А как насчет оркестровой аранжировки? – спросила Рут - Когда мы сможем ее услышать?»

«Очень скоро, я надеюсь, - ответил Петр. – Она войдет в программу вместе с другими произведениями. Мне сообщить вам, когда это будет?»

«Да, пожалуйста».

Пока играла музыка, Роджер стоял спиной к полкам, но теперь он повернулся и читал названия манускриптов. Мы с Рут присоединились к нему, чувствуя, что в любую минуту он может сделать интересное открытие.

Партитуры были аккуратно расставлены по роду музыки – это были произведения, которые Петр написал на земле. Роджер проводил по ним пальцем, читая названия. Когда он добрался до Симфонии №6, Петр заметил: «Эту вещь всегда объявляют как последнее произведение композитора. Это демаркационная линия, Роджер, между тем, что я написал на земле, и тем, что я создал после этого».

Было совершенно очевидно, что второе по объему значительно превышает первое.

«И все же это почти ничего, - продолжил он. И то же можно сказать обо всех нас. Возьмите Франца-Йозефа. Он написал бесчисленное множество произведений. Их количество уже исчисляется четырехзначной цифрой, Роджер, и если бы мы не обладали феноменальной памятью, мы запутались бы, сколько в действительности мы сочинили».

«А где легче сочинять музыку?» - спросил Роджер.

«О, конечно же, здесь, без всякого сомнения. Учти, что мы свободны от всего, что так часто нам мешало. Франц-Йозеф упомянул недоедание. Можешь назвать это настоящим голодом. Иными словами, забота об удовлетворении физических потребностей. Здесь мы от нее избавлены. Равнодушие публики – слава Богу, здесь этого нет. Трудность донести свои работы до слушателя и получить признание – здесь это не проблема. У нас есть чудесное жилье – например, этот домик. Франц тоже живет в очаровательном доме, где он счастливо проводит день за днем, а день здесь очень длинный, как ты, Роджер, я надеюсь, уже заметил. Что здесь еще хорошего?»

«Нет музыкальных критиков, - ухмыльнулся Франц-Йозеф, - хотя мне, к счастью, не довелось страдать от этих странных людишек. Не подумайте, что моя музыка была настолько идеальна, просто я жил в то время, когда музыкальная критика еще не являлась темой разговора для каждого невежды, считающего, что он что-то понимает в музыке. Сейчас, как я понимаю, это вошло в обычай на земле. Ваша страна была очень благосклонна ко мне, друзья мои», - добавил он, обращаясь к нам.

«И ко мне тоже, - сказал Петр. – Хотя все они считают нас мертвыми. Только подумай, Франц, какую бы сенсацию мы произвели, если бы со всеми остальными взошли на какую-нибудь концертную площадку на земле, один за другим или держась за руки. Какой бы это вызвало переполох! Подумай, сколько денег мы бы заработали, и сколько бы заработали на нас».

«Последнее более вероятно», - заметил Франц.

«А потом взялись бы за дело критики. Они разрезали бы наши симфонии и другие вещи на мелкие кусочки и поместили бы их под свой музыкальный микроскоп, указывая нам, где мы что-то сделали не так, как мы должны были это сделать, и о чем мы думали, когда писали свою музыку. И никто бы не понял ни слова из того, что они сказали, и менее всего они сами. Но они были бы очень довольны собой, воображая себя людьми высшего порядка. Нет, я не думаю, что это было бы забавно. Здесь нам намного спокойнее. Мы среди друзей, мы избавлены от всех проблем и забот, и особенно, от самого большого ужаса – страха исписаться. У нас всегда найдутся слушатели, и нам не нужно идти со шляпой в руке к какому-нибудь типу, который будет нас эксплуатировать. Так приятно быть среди своих коллег, добродушно подшучивать друг над другом, зная, что за этим не кроется никаких злых намерений. Жаль, что на земле больше не осталось композиторов, которых можно было бы назвать таковыми».

«А они вообще есть?» - спросил Франц.

«Кажется, все они давно уже присоединились к нам, - ответил Петр. - А вы что скажете, монсеньор?»

«Ну», - начал я, но тут вмешалась Рут.

«Знаете, Петр, при малейшем поводе монсеньор приходит в ярость. С тех пор, как он познакомился с вами и начал обучаться у вас, он очень откровенно высказывается о земных композиторах».

«Видите ли, в чем дело, - попытался объяснить я сквозь смех, который вызвали слова Рут, - чтобы дать истинную картину этого мира, нужно говорить правду. Это очевидно и элементарно. Факт, что на земле в данный момент нет настоящих композиторов. Я заявляю это с полной ответственностью. Ныне живущие композиторы не достойны этого звания. Ты правильно заметил, Петр, все истинные мастера давно уже присоединились к нам здесь. Музыканты продолжают приходить к нам, но они оставляют на земле свои ужасные творения, и с теми, что приходит им на смену, будет то же самое.

Говорят, на земле все духовные откровения закончились. То же самое можно сказать и о настоящей музыке».

«Мы слышали об этом, - сказал Петр, - но неужели все действительно так плохо? Я имею в виду в музыке?»

«Да, это так. Я не преувеличиваю. Рут поддержит меня, потому что сама кое-что слышала. Роджер совсем недавно покинул землю. Ты когда-нибудь слушал то, что называют «современной» музыкой, Роджер?»

«Да, но не много. Я просто не выдержал».

«Мы время от времени слышим об этом, - заметил Петр, - но мы даже не подозревали, что все так ужасно. А что говорят обо всем этом наши любезные критики?»

«Замечательные вещи. Они превозносят это как творения великого гения и обманывают публику, заставляя ее поверить в то, что та или иная пьеса удивительно мелодична, в то время, как мелодичности в ней днем с огнем не сыщешь. И то же самое можно сказать о живописи. Вы просто не представляете, какая ужасная мазня приобретается за фантастические деньги для публичных выставок. Кошмар – это еще мягко сказано».

«Но как вы объясните то, что общество принимает все это?»

«Возможно, здесь две причины: некая форма умопомешательства или чудовищная мистификация. Принимают и ужасные картины, и отвратительную музыку. Это образ жизни на земле – культ всего отвратительного, уродливого и чудовищно безобразного. Этот яд просочился во все виды искусства».

«О, господи, - заметил Франц, - после того, что вы сказали, монсеньор, я рад, что мы подальше от всего этого».

Нас позабавило замечание Франца, потому что он оказался в духовном мире задолго до того, как в искусстве начался упадок. Петр Ильич тоже находился здесь уже довольно долгое время.

Петр подошел и встал рядом с Роджером, который продолжал изучение музыкальных партитур.

«Можно мне посмотреть это поближе?» - спросил он.

«Конечно же, мой дорогой, делай все, что тебе хочется, - ответил Петр, - здесь нет формальностей».

«Да, я знаю, сэр, монсеньор и Рут все время говорят мне об этом. Но я еще не привык».

«Это придет с опытом, - улыбнулся Петр, - начинай прямо сейчас».

«Вы знаете, они мне показывали этот мир, и все здесь так добры и любезны. Начинаешь чувствовать себя очень значительным человеком. Монсеньор и Рут потеряли из-за меня ужасно много времени».

«Не потеряли, Роджер, не потеряли, - ответил Петр. – Здесь никто не теряет времени. Здесь нет времени, чтобы его терять. Звучит двусмысленно, правда? Может означать все, что угодно».

«Ты должен кое-что знать, Роджер, - сказал я, беря одну из партитур. – Ты разбираешься в нотах?»

«Боюсь, не очень».

«Ну, что же, тогда ты, может быть, узнаешь эту мелодию?» - и я напел мотив, знакомый всему миру, что весьма позабавило Петра.

«Боже мой, - воскликнул Роджер, и это…»

«…из партитуры, которую держит в руках монсеньор», - закончил Петр.

Я передал манускрипт Роджеру, который перевел взгляд с нее на Петра, затем открыл первую страницу, прочитал название и имя композитора, и у него перехватило дыхание.

Франц с дивана наблюдал за происходящим. «Ну, что, Роджер, наконец-то ты открыл страшную тайну. Это отвечает твоим ожиданиям? Или ты ждал другого?»

«Итак, Роджер, мы обещали тебе сюрприз, и мы сдержали слово. А теперь нам пора. Поступило сообщение, что нас собираются навестить. Так что возвращаемся домой».

Мы поблагодарили Петра за гостеприимство, а Рут напомнила ему о новом скерцо. Он пообещал известить нас, когда оно будет звучать в исполнении оркестра и позвать нас, чтобы вместе послушать и посмотреть премьеру.

Пока мы возвращались домой, Роджер выразил свое удивление и восхищение тем, что можно так просто разговаривать и шутить с человеком, имя которого у всех на устах и в том и в другом мире.

«Франц-Йозеф так же знаменит, Роджер, - добавила Рут. – Это удивительный человек. Он написал более ста симфоний, когда жил на земле».

312 просмотров